тебе тридцать три, мне двадцать восемь, и, кажется, для тебя я навсегда останусь той маленькой девочкой, которая бежала за тобой по пыльным улицам нашего городка, разбивала коленки, возвращалась домой с заплаканным лицом и верила, что рядом с братом мне никогда не будет страшно.

ты всегда был таким. моим личным супергероем, моим самым надежным убежищем, человеком, который умел решать проблемы еще до того, как я успевала понять, что они у меня появились. если кто-то обижал меня в школе — ты уже знал об этом к вечеру. если я возвращалась домой слишком поздно — ты встречал меня на крыльце, скрестив руки на груди и всем своим видом демонстрируя, что следующие полчаса моей жизни будут посвящены воспитательной беседе. если я плакала, ты не задавал лишних вопросов. просто садился рядом, обнимал за плечи и оставался столько, сколько требовалось.

ты никогда не был человеком, который много говорит о любви. по крайней мере, не словами. твоя любовь всегда выражалась в поступках: в проверенных тормозах моей машины, в деньгах, которые ты незаметно подкладывал мне в кошелек, когда считал, что я слишком много на себя взвалила, в звонках посреди ночи с коротким «ты дома?». в том, как ты хмуришься, когда я говорю, что справлюсь сама, и как все равно приезжаешь, даже если я не прошу о помощи. даже если до этого я успела десять раз заявить, что помощь мне не нужна.

мы выросли в маленьком городке, где все знают всех, чужие секреты становятся достоянием общественности быстрее, чем утренние новости, а детские воспоминания пахнут нагретым асфальтом, свежескошенной травой и маминым яблочным пирогом. у нас не было какой-то идеальной жизни, но у нас были мы. и если мне когда-нибудь приходилось выбирать между всем миром и одним человеком, я всегда выбирала тебя. без колебаний. потому что ты был моей семьей задолго до того, как я вообще поняла, что это слово значит.

ты сильный. не в том показном смысле, когда мужчина обязательно должен быть самым громким в комнате, первым лезть в драку и всем доказывать, что его нельзя задеть. твоя сила в другом. в умении оставаться на ногах, когда все вокруг рушится. в готовности взять ответственность за то, что другие предпочли бы переложить на чужие плечи. в способности быть добрым даже тогда, когда жизнь дает достаточно поводов ожесточиться. ты смелый, иногда до безрассудства, и у тебя есть одна совершенно отвратительная привычка — считать, что если кто-то из нас должен пострадать, то уж лучше ты сам.

и, конечно, ты упрямый. господи, какой же ты упрямый.

порой мне кажется, что ты до сих пор не осознал, что мне двадцать восемь. что я взрослая женщина, которая имеет право совершать ошибки, принимать собственные решения, разбивать себе сердце, влюбляться не в тех мужчин и учиться жить с последствиями собственных поступков. ты может сколько угодно убеждать себя, что просто заботишься обо мне, но я прекрасно знаю: в глубине души ты все еще тот мальчишка, который однажды решил, что никто и никогда не причинит его младшей сестре боль, пока у нее есть ты.

мы спорим. иногда ужасно. я обвиняю тебя в том, что он ты пытаешься контролировать мою жизнь, ты отвечаешь, что я совершенно не умею думать головой, и в итоге мы оба хлопаем дверями, злимся друг на друга и к вечеру все равно оказываемся за одним столом. потому что сколько бы нам ни было лет, сколько бы между нами ни было разногласий, мы не умеем долго оставаться по разные стороны баррикад. ты можешь бесить меня до дрожи, а я могу довести тебя до белого каления, но если мне действительно понадобится помощь, я позвоню именно тебе. первому. и знаю, что ты ответишь, даже если будет три часа ночи, даже если мы поссорились пять минут назад, даже если тебе самому в этот момент будет хуже, чем мне.

приходи, бро. тебя жду я и твой лучший друг @мажор.
* внешность менябельна
* профессия любая
* люби кого хочешь

Наши родители познакомились, когда мы были детьми. Моя мать к тому времени уже успела развестись, а твой отец воспитывал сына, с которым у него, вероятно, тоже не всё было гладко. Не знаю, что они друг в друге нашли, но однажды решили, что будет замечательной идеей собрать нас всех под одной крышей. Нашего мнения, разумеется, никто не спрашивал.

Мы не родственники по крови, и поначалу это чувствовалось особенно сильно. Ты был чужим мальчишкой, который вдруг получил право пользоваться нашей ванной, таскать еду из холодильника и указывать мне, что делать. Я была мелкой занозой, которая лезла в твои вещи, задавала слишком много вопросов и совершенно не понимала, почему должна тебя слушаться. Мы ссорились, жаловались друг на друга родителям, иногда дрались, а потом вместе врали, когда кто-нибудь из нас особенно крупно влипал в неприятности.

Когда ты решил пойти в армию, я уже достаточно выросла, чтобы понимать, чем это может закончиться, но всё ещё была слишком упрямой, чтобы нормально попрощаться. Возможно, мы даже поссорились перед твоим отъездом. Это вполне в нашем духе. Ты уехал служить, я пыталась разобраться со своей жизнью, училась на парамедика, меняла квартиры, совершала ошибки и периодически получала от тебя сообщения, состоящие из трёх слов. Иногда ты звонил. Иногда пропадал на несколько месяцев.

Теперь нам обоим под тридцать. Я работаю в пожарно-спасательном управлении, ты всё ещё служишь или недавно вернулся к гражданской жизни. Мы давно не те дети, которые делили один дом, но привычка лезть в дела друг друга никуда не исчезла.
У нас могут быть отличные отношения, а можем окунуться в миллион проблем и драм, решим на месте.

Имя, характер, военная специальность и обстоятельства возвращения полностью на твоё усмотрение. Можешь быть действующим военнослужащим, ветераном с несколькими контрактами за плечами или человеком, который только пытается привыкнуть к гражданской жизни, можешь вообще быть уже в какой-то чвк, на твой выбор

пишу в третьем лице, ль 3 до 10к, как пойдет. выделаю речь и прочее по запросу, в ответ прошу только не пропадать молча

АФИША
СЕГОДНЯ И ВСЕГДА. ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.
«МАЛЬЧИК, КОТОРОГО СЛИШКОМ ДОЛГО БИЛИ»
В главной роли он сам. Без дублёра. Без страховки. Без выхода.
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ШУТ. КОРОЛЬ СОЛОМЕННЫХ ДУШ
Диагнозов у него столько, что хватит на целый цирк:
шизоаффективное расстройство, пограничная организация личности, эпизодические психозы, зависимость — от чего угодно, что горит, колется или заставляет забыться. Голоса он слышит с четырнадцати. Сначала это был хор одноклассников. Потом — хор мертвецов. Теперь — её голос, который он не может отличить от собственного..

Титул нелепый, но, поверьте, он носил его с достоинством, какого я не встречал ни у одного законного монарха.

Начало его было мрачно, как всякое подлинное начало. Мать ушла в запой, когда ему было шесть, и более из этой пучины не поднялась. Отец же… о, отец его прославил фамилию на весь округ. Он отнял четыре жизни, четыре, и одну отдал назад — свою будучи усаженнам на казённое кресло, где закон, в милосердии своём, избавил его от дальнейших хлопот посредством электричества.  Мальчик не присутствовал при казни. Но он слышал её. Он слышал её каждую ночь в гудении проводов, в сухом треске розеток, в дрожании лампочки под жёлтым абажуром. Всё это было голосом отца, который, как и прочие, звал его за собой. Одна лишь бабка любила его, и она умерла, когда ему минуло тринадцать, оставив мальчику обои в цветочек и тот горький запах лекарств, который не выветривается из комнат и из памяти. Никто не пришёл. Вы слышите? «Никто не пришёл». Эту фразу он повторял в ту пору чаще, чем молитву, и она стала для него тем же, чем для иных становится имя Господа.

Он выжил, но «неверно». Не сломался, как ломается сухая ветвь, а искривился, как дерево под вечным ветром. Он научился смеяться, когда ему было страшно, и улыбаться, когда было больно, и этот смех, был страшнее любых слёз. В школе его не называли по имени. «Оно». «Сын того». Каждый удар, каждое «псих» читались им как приговор, вынесенный заранее: ты таков же.
Тогда явилась Она.
Ив. Дочь градоначальника. Волосы её были цвета мёда, пролитого на солнце. Она подошла к нему на школьном дворе, где он, сидя на корточках, чертил мелом на асфальте карту ада, и произнесла: «Красиво». Он ответил: «Это не красиво. Это правда». И она осталась. О, лучше бы ей было уйти в тот же миг!

Она стала его единственным свидетелем. Она не побоялась его имени. Для него это было почти святостью. Поймите: для него существовать означало «быть увиденным», а все прочие глаза, скользя по нему, отводились, как отводят взгляд от увечья. Лишь она смотрела. Пока она смотрела, он «был». Когда же она отвернулась… нет, я не в силах описать, что случилось в нём тогда. Это было не расставание. Это было «стирание».

Он начал с записок, сложенных вчетверо, словно солдатские письма: «Спасибо, что не отводишь глаза». Затем рисунки: девушка с золотыми волосами на краю обрыва, подле неё мальчик-тень, а внизу город, который горит, но не сгорает. Затем тридцать шагов позади неё, всегда ровно тридцать, потому что на этом расстоянии виден затылок, но не виден страх. Затем ночные звонки. Сначала она отвечала. Затем перестала. И он считал гудки до ста, и бросал трубку, и начинал сызнова, ибо счёт был единственным порядком, оставшимся в его вселенной.

Вы спросите о голосах. Я отвечу, что голоса были ему и палачом, и утешителем, и это самое ужасное, что я могу о них сказать.

Сперва явился хор: тихий, школьный, шипящий. «Псих. Урод. Убей себя». Это был внутренний обидчик, тот, кто продолжал бить его изнутри, когда снаружи руки уже уставали. Затем пришли мёртвые. Они говорили редко и шёпотом, и всегда об одном: «тебя оставили». И наконец явился Её голос, самый милосердный и потому самый смертельный. Он не приказывал. Он «утешал». «Она ждёт. Она вернётся. Она всё поняла». И он слыша то, что жаждал слышать, перестал отличать этот голос от собственного, ибо что может быть роднее надежды, которую ты сам себе нашёптываешь?

Так он качался всю жизнь между двумя полюсами: хор говорил «ты никому не нужен», а Её голос отвечал «потерпи». Между этими двумя безднами и протянулась тонкая нить его веры. Оборви её, и останется один хор.
А потом он понял язык боли. Не сразу: он нашёл его, как находят дверь в стене. Слова можно не услышать, но алую линию на коже не проигнорирует никто. Он смотрел на свои шрамы, как другие смотрят на письма, и видел в них послания к ней. Он не хотел умереть, клянусь вам. Он хотел, чтобы «кто-то увидел» и этим кто-то была «ОНА»  И, о проклятие, она увидела. Она пришла, она сидела подле него, она не отняла руки, и этим невольно подтвердила ему самое страшное: «способ действует»  . Он увечил себя, травил и она была с ним обнимала его и было тепло.

Её отец, человек в дорогом пальто, склонился над больничной койкой и пообещал уничтожить мальчишку. А тот ответил, улыбаясь разбитыми губами:
— Поздно. Она уже моя. Она просто ещё не знает.
Она исчезла. Остался пустой шкафчик, пахнувший мёдом. Остались те шестеро, что прежде боялись её имени и теперь не боялись ничего. Остался шёпот, одна молитва на пять лет:
«Она вернётся».

Он нашёл её в другом городе, под другим небом. Была крыша недостроенного дома, дождь, девятый этаж, и его рука на её горле, не сильно, лишь настолько, чтобы она «поняла». И она смотрела на него без страха, как тогда, на школьном дворе, и «это» бесило его сильнее любой ненависти, ибо страх означал бы, что он существует. И, быть может, ещё и потому, что в её спокойных глазах он на миг увидел то, чего боялся всю жизнь: «сына того».
— Убью. Если не моя, то ты не будешь ничьей.. Дверь на крышу распахнулась, охранники, двое. Крепкие. Молчаливые. Они схватили его. Скрутили. Били. Ногами. По почкам. По голове. Он смеялся. Кровью, пока её уводили. Она обернулась. Один раз. В последний. Он подмигнул ей разбитым глазом.
На суде судья спросил, смешно ли ему. Он ответил:
— Очень. Вы думаете, суд — это клетка. А это сцена. И я главный клоун.

Два года в камере, два в палате с мягкими стенами. На стенах одно слово, три буквы, вырезанные ногтем: «ИВИ». «ИВИ». «ИВИ». Врачи говорили  «одержимость». Он говорил «вера». Восемьсот страниц писем, и ни одно не нашло адресата, как бутылки, брошенные в море, где нет берегов.
Он вышел тише, терпеливее, страшнее. Стоял под её окном, под тем же дождём, перед тем же домом мэра. Голоса умолкли впервые за четыре года, и в этой тишине я разглядел нечто худшее самого шума: «решение». Он набрал номер. Ответил мужчина, сонный, спокойный, чужой: «Алло? Кто это? Поздно уже». И он слушал дыхание другого человека в её комнате, в её жизни, в её мёде.
А утром он увидел кольцо. Он бы тож ей вручил подобное, на выпускном, если бы она пришла.
Заправщик. С судимостью. Младше её на два года. Месяц. Ему хватило «месяца». .

Его вера, как всякая вера, столкнулась с фактом. И знаете, что он сделал? Он не отказался от веры. Он «переписал факт». Это не её выбор, прошептал он. Это ошибка в декорациях. Её заставили. Она поймёт.
— Ты обязана мне,. — произнёс он под дождём. — Ты обязана оценить. Всё, что я отдал. Он ничто, а я всё. Ты это я. Я это ты. Мы одно.
И голоса запели. Тихо. Сладко. Как поют колыбельные над колыбелью, которая давно стала гробом.
Он сделал первый шаг из двенадцати.

И вот что я скажу вам напоследок. Не ищите в нём чудовища, ибо чудовищ легко ненавидеть, а он не даёт вам этой милости. Он был прав в самом начале: его били, и никто не пришёл. Он ни разу не солгал: честно предупредил, что вернётся. Каждая его жестокость прослеживается до раны, и от этого, как я убедился,  «невозможно отвести глаз» . Он и хотел лишь одного: чтобы на него смотрела она.

p.s писалось в начале более с диалогами и образами, если захотите пришлю пощекотать нервы весь образ, чтоб проникнуться, как он мил и ужасен одновременно.

Ты появился в моём телефоне в один из тех вечеров, когда я была готова согласиться на свидание с человеком, который коллекционирует чужие ногти, лишь бы мама перестала присылать мне фотографии сыновей своих подруг. Судя по всему, к тридцати годам я должна была либо выйти замуж, либо умереть в одиночестве, оставив после себя квартиру, кота и достаточно денег, чтобы родственники наконец начали общаться друг с другом.
Ты показался мне меньшим из зол - легкий акцент, улыбка человека, который либо знает секрет вечной жизни, либо просто не платит налоги. Ты жил где-то неподалёку, хотя с географией у нас с самого начала не сложилось. Ты не говорил почему уехал из дома, но я слишком хорошо читала между строк, чтобы понять - высылать открытку с извинениями на Рождество, - не получится.
Ты не собирался возвращаться домой. Я не собиралась замуж за очередного кандидата, которого мама выбрала по принципу «у него хорошая семья». Казалось, мои родители мечтали выдать меня замуж и готовы были сватать каждого мужчину, который умел держать вилку и не выглядел откровенным мошенником. У каждого из нас имелись веские причины избегать серьёзных отношений, поэтому мы, разумеется, решили пожениться.
Первое свидание закончилось у моей машины. Ты сунул руки в карманы, посмотрел на меня с невозмутимостью человека, заказывающего ещё один бокал, и спросил: — Ты выйдешь за меня?
Я посмотрела на тебя. На твои тёмные глаза, самодовольную улыбку и лицо мужчины, который даже не удосужился купить цветы перед предложением руки и сердца. Впрочем, если бы ты принёс цветы, я бы, вероятно, заподозрила, что ты собираешься меня убить. У тебя всё-таки были определённые обстоятельства. — Да, — сказала я.
И вот так, без кольца, романтического ужина при свечах и единого здравого решения, я обрела будущего мужа. Мама наконец получила повод перестать молиться о моей личной жизни, а ты — возможность остаться в стране, где единственные люди, способные легально испортить тебе жизнь, носили значки и умели заполнять бумаги (и то не всегда без ошибок).
Мы договорились, что брак будет фиктивным - никаких чувств, никаких претензий, никаких обязательств, кроме тех, что потребуются для убедительной семейной фотографии. Если всё пойдёт хорошо, мы оба получим желаемое. Если плохо — что ж, разводы существуют именно для того, чтобы люди могли законно признать свои ошибки.
Я не учла только одного: ты оказался совершенно невыносимым. Ты оставлял мне кофе по утрам, ругался, когда я забывала поесть, и проверял замки перед сном. Иногда просыпался среди ночи и долго смотрел в окно, словно ждал гостей, которым не стоило приносить печенье. Я не спрашивала о твоих кошмарах, а ты не спрашивал, почему я улыбаюсь, читая сообщения мамы, чтобы затем мечтать инсценировать собственную смерть.
Мы уважали чужие секреты. В конце концов, именно на них и строился наш брак. А потом я начала ждать твою машину у окна; злиться, когда ты задерживался; запоминила какой кофе ты пьёшь, и покупать его заранее. Однажды даже поймала себя на мысли, что хочу познакомить тебя с родителями по-настоящему (ужас), а не просто предъявить как доказательство того, что их дочь ещё не окончательно проиграла жизненную лотерею.
Это было тревожно. Возможно, даже опаснее твоего мексиканского прошлого.
Потому что с бандитами всё понятно: они могут прийти за тобой ночью, и тогда хотя бы будет ясно, кто виноват. А вот что делать с мужчиной, которого ты согласилась впустить в свою жизнь исключительно ради взаимной выгоды, а теперь не хочешь отпускать, — этого не объясняют ни в приложениях для знакомств, ни в юридических консультациях.
Мы ведь договаривались не влюбляться. Ты помнишь? Иногда я думаю, что стоило спросить об этом ещё у машины. До того, как сказала «да». До того, как ты стал человеком, чей отъезд пугал меня сильнее, чем перспектива однажды обнаружить на пороге бандитов. Хотя, если подумать, бандитов хотя бы не надо знакомить с мамой.

▸ заявка в пару. приходи играть жизненное, где-то неловкое или забавное, над чем-то мистическим или трагичным подумаем вместе. все предельно просто (нет) ему нужен официальный статус в стране, чтобы не депортировали туда, где его уже ждут за прошлые грехи. ей просто удобно, где семья перестает навязывать всех сыночков маминых подруг и хороших парней у отца с работы. но живя вместе все станет сложнее;
▸ можно сменить имя, обговорить внешность, я могу поделиться своей фамилией (чтобы точно не нашли), возраст в диапазонет 35-40, скорее разнорабочий или какие-то не государственные должности, чтобы не попасться, что просрочены документы (обсудим);
▸ от себя пост в среднем 4к, лапс/классика, третье или второе лицо, выделение прямой речи, скорость зависит от вдохновения. [!] мне очень важен диалог.